• English
  • Русский
  • Презентация книги «Трое»

    Презентация книги «Трое»
    Культурная инициатива

    Презентация книги «Трое»

    Алексей Сосна

    «Пункт назначения». Хельга Ольшванг (Нью-Йорк). Презентация книги «Трое» (Нью-Йорк.: Айлурос, 2015)

     

    Электрочайники, увы, лишены  «сиплого свиста»

    Поэзия, с одной стороны, – воплощённая через слово мировая гармония, с другой  –зубодробительный конфликт всех со всеми. Личность поэта, однако, как в случае с Хельгой Ольшванг, способна примирить эту оппозицию под общей обложкой. Неповторимое обаяние частной жизни, к которой, как к раскрытому окну, автор позволяет приблизиться, – основная тема этой книги.

    Доверительная игра с читателем начинается прямо с названия, а обложкой этого во всех смыслах – и  полиграфического в том числе – изящества служит фото из семейного архива, на котором запечатлены две женских фигуры на фоне морского прибоя. И как бы предлагается угадать, почему «трое»?  Моё прочтение: мать прогуливает беременную дочь – прабабушку автора. Прямого ответа не содержится в одноимённом блистательном стихотворении, поэтому он может быть любым, всё зависит от воображения читающего, да и вообще: в искусстве вопрос важнее ответа…
    Прозрачные и многоплановые, как китайские акварели, лишённые, как правило, привычной разбивки на строфы, стихи Хельги Ольшванг требуют деятельного соучастия со стороны. Их невозможно читать, убаюкав себя монотонностью размера и инерцией ритма:

    Не видно – где мы, кто ты не видно
    Переменный ток
    теснит изнанки тела, стенки, магистрали.
    Но мы – те, кто сейчас из ног и ног и языков и спин составит зверя,
    знали, что будет так темно.
    Когда из рукавов, из шапок,
    из горловин, сапог и складок,
    вываливаясь, наг,
    навстречу миру плачет смертный,
    и спиртом пахнет предрассветный
    мир этот, звякающий в такт
    судорогам и тела в тело
    попыткам впасть, когда светило
    вдруг, со щелчком,
    перегорает, жизни повод
    найди, сознание, само. Вот,
    здесь он ­– зверь,
    о ком.

    Около 20 лет автор живёт в Америке. Считается, что глобализация куда меньше привязывает человека, в особенности жителя мегаполиса, к конкретному месту жительства, и миграционные процессы последнего времени – явление вполне обыденное. Договорились уже до того, что ностальгия – болезнь исключительно русских, которые мало путешествуют, средневеково привязаны к «малой родине», к родовым камням…  Не знаю. Другим быть не пробовал, хотя временами очень хотелось. Но уехавшим всё же не завидовал – скорее, сочувствовал. Трагедия, может быть, не того вселенского масштаба, как у эмигрантов первой-второй и даже третьей волны, которых ещё в середине 80-х провожали в Шереметьево, как в крематорий, но тем не менее порождающая в душе известный трепет. При этом – отойти от зла, которое не можешь изменить – кто ж посмеет осудить такую позицию??

    …Прощай моя «полей и рек»
    и лагерей и плах.
    Из дома вышел человек.
    Остались стыд и страх.

    Другое дело, что взрослость – это куда более дальняя эмиграция. Переезд в другую страну, в сущности, мало что меняет. Местом силы любого художника остаётся детство, память о самых важных годах жизни, вот по чему настоящая ностальгия! И именно к детству, как к первоисточнику, припадает автор. Вот он делится навеки записанной на подкорке картинкой:

    На проспекте Вернадского детством ранним
    начинается, мёрзнет
    очередь быть закалённым,
    очередным. Забор.
    Нет никого – отпереть оконце,
    отверзнуть дверную створку,
    хлябь небесную, выдать по номеру
    хлеб и солнце,
    водку, справку, верёвку,
    лекарство, ребёнка в атласном свёртке,
    по одной типовой отчизне – в руки,
    по рыбе сырокопчёной,
    по одной жизни, вечно короткой,
    поочерёдной муке.

    Как сошедшая с работы художника Оскара Рабина, картина эта знакома каждому, кто жил в Москве в это время.
    И много у кого в комнате стоял шкаф со «смешным нутром», единственно, вместо лакомого «Космоса» прятался там, может быть, «Союз-Аполлон»  или «Пегас»… и сколько ещё таких трогательных совпадений дарит понимающему эта книга!
    Душераздирающий русский пейзаж может быть представлен несколькими крупными мазками, но память о нём не оставляет автора, и новая эмигрантская реальность не в силах заглушить минорной ностальгической темы:
    …прогулка, дозвучи. Редеет с двух сторон
    осинник, а за ним река ликует,
    а в колее обрывками парчи валяется вода….

    Многозначность (читай, многоконтекстность), диктуемая самим языком, его внутренними связями и валентностями, свойственна поэзии Хельги Ольшванг, и существует там, как нечто само собой разумеющееся. Так, внезапно выплывший из хаоса знаков и символов фигуратив причудливо меняет формы и становится абстракцией ровно настолько, насколько позволяет авторская воля, неожиданно сконцентрировавшая смыслы и вернувшая образ и сюжет.

    Всё задевая углами, пока несли,
    выносили.
    Осыпалась хвоя на лестницу,
    два-три
    мелких цветка, и уже в дверях –
    стебель саблей махнул на лету вниз.
    В пятнах сырых
    несущие стены, зевак
    и несущих спины осенью
    на полусогнутых. В пол-оборота видны были швы по бокам,
    мельком, воздуха вдруг стекло,
    провода и столбы.
    Главное – вынести было, пока светло.
    Вынести, вынести бы.

    Чтобы понять, что это похороны кого-то очень близкого, требуется почти соавторство. Несли… несущие… вынести… Вынести бы.
    Многие стихи, на первый взгляд производящие впечатление магического сумбура, где мелькают, как в ускоренной киноленте, люди и предметы, в какой-то момент волшебно выстраиваются в  изображение, и пространство, обретшее очертания, радует новыми узнаваниями. Без шарад и ребусов не обходится практически ни одно стихотворение, но как же вознаграждён оказывается упорный читатель!
    А порой, напротив, чтобы отразить, как в зеркале, весь экзистенциальный ужас перед неостановимым бегом времени, автору требуется ровный строй почти классических рифм и размеров:

    Солнце рухнет, и очнусь
    в комнате на слух
    прежней, только в ширину
    выгнувшейся вдруг.
    <…>
    выяснится, что нельзя
    вспомнить ни имён,
    ни значений жизни за
    смертью с двух сторон.

    А эпитафия на смерть знаменитого московского художника Владика Монро – не совсем художественное произведение: это целое исследование драматической судьбы символа российского контемпорари-арта, и без белого стиха, торжественного, как колонны Эрмитажа, автору никак не обойтись…
    Состоятельность поэтики Хельги, её самодостаточность не означает, разумеется, отказа от возможности прогуляться путями, проложенными известными новаторами современного русского стиха – и Некрасов (Вс.), и Дмитрий Алексаныч, как своего рода маркеры, точнее сказать, вдохновители – вполне узнаваемы по интонации. Не могу отказать себе в удовольствии привести эти стихи целиком:
    увижу ли
    вижу уже или нет
    или
    нету уже
    видеть некого
    так что
    не видеть не знать
    ни когда я увижу
    ни как
    ни зачем скрыт
    а только тоска о тебе и тоска о тебе
    не увидеть совсем и увижу я
    разве уже
    не теперь
    это видимо так
    и не здесь

    и

    жил старик со своею старухой
    жил овраг со своею рекою
    жил дурак со своею разрухой,
    жил порог со своею стрехою,
    жил варяг со своей рукавицей,
    жил пирог с миндалём и корицей,
    жил оракул и окунь и Бог
    с ними всеми, слегка в стороне

    Поэты и художники раньше политологов и экономистов – по изменившемуся составу атмосферы! – чувствуют грядущие грозные изменения окружающего мира. Так предчувствовались всем культурным сообществом роковые события ХХ в., а Хлебников даже и вычислил 17-й год. И нынешнее выступление человека чести и достоинства против убогой горы мускулов  и переход этого противостояния в острую фазу Хельга Ольшванг предвидела и переживает происходящее весьма болезненно. Поэтому абсолютно на месте многозначный глагол «идти»….

    Снег идёт ступеням
    и оврагам,
    зданиям – больничным и тюремным даже, паркам,
    довоенным статуям идёт, наклонным
    Праге или Риму заоконным, –
    крупная, лепная рама.
    А в Москве идёт развеска:
    новые полотна.
    Площадь в декабре, идёт подробным
    шагом белая толпа.
    Сейчас развязка.

    Развязка, увы, оказалась отложена на неопределённый срок.
    Книга, повторюсь, о честной частной жизни. Великий Бах – её звук, её фонограмма, – и Шостакович – потому что частная жизнь в России требует мужества.

    Мелким шрифтом.
    Когда случается слушать автора впервые, а он сложен, и смысл не поймать с голоса, интерес к его поэзии должен войти в резонанс с собственным внутренним состоянием. Тембр ли, звук ли, образ будет тому причиной,  назовём это неопределённо «флюидами личного обаяния». Читала Хельга трогательно и завораживающе одновременно. Последующее сопоставление с текстом показало полное тождество.